Адамович, А. Земля отцов / А. Адамович // Земные звезды : очерки о Героях Социалистического Труда Брестской области. – Минск, 1978. – С. 63-69.

Волосюк Федор Константинович родился в 1921 году в деревне Богуславичи Кобринского района.

С 1958 года — председатель колхоза «XXI съезд КПСС» Кобринского района.

Звания Героя Социалистического Труда удостоен 22 марта 1966 года.

ЗЕМЛЯ ОТЦОВ

С Федором Константиновичем Волосюком, председателем колхоза «XXI съезд КПСС», я знаком давно. Первые встречи относятся к той поре, когда он еще не носил Золотой Звезды Героя, а был, как говорится, рядовым председателем, вечно что-то ищущим и добывающим. Помнится, хозяйство, которое возглавлял он, было слабым и маломощным. Долгов особых не было, но и за душой ни копейки. Жили по принципу: что сработали сегодня, то и съели завтра. Словом, на первых порах довелось хлебнуть всякого, но, пожалуй, больше горького, чем сладкого. Иные председатели, поработав год-другой и видя, что дела не ладятся, уходили на другую работу. Волосюк же в хозяйстве прижился, более того, стал тянуть его в гору.

Припоминается встреча на берегу Тростянки. Речушка была захудалая, не на каждой карте обозначена, а весной становилась морем. Ее-то и укротили сельчане во главе с Волосюком, осушив близлежащие болота.

Старого русла уже не было. О нем напоминала узкая полоска камыша. Река обрела новые, рукотворные берега. А там, где были болота, зеленели всходы пшеницы. Рядом с Волосюком стоял бригадир третьей бригады Федор Савчук, мужик хозяйственный, но с норовом. Разговор, видно, был для него не из приятных. Лицо горело красным маком. Председатель разносил его за этот самый камыши старые прошлогодние остатки от скирд, которые серыми пятнами выделялись на озими.

— Перепаши и травой засей,— настаивал Волосюк.— Нельзя трактором, вручную заделай, а чтоб земля не пустовала. Сам знаешь, как она нам досталась.

Бригадир в знак согласия молча кивал головой.

Я прислушивался к разговору и думал, что в старину люди, чтобы не забыть, на память, узелки завязывали. Узелков теперь для таких целей уже не вяжут, и все же, хотим мы того или не хотим, жизнь их сама завязывает. И эта Тростянка тоже своеобразный узелок, имеющий свою историю.

Эти несколько сотен гектаров поймы долго не давали покоя новому председателю. Мучило одно: как подобрать ключи к этой кладовой? За какие средства осушить, выкорчевать кустарники, распахать болото? В том, что оно отплатит сторицей, Волосюк не сомневался. Примеры такого были. И в освоении вот этих земель Волосюк видел единственный путь вывода хозяйства из тупика. Но для осушения требовались средства, и притом немалые. И все же Волосюк решился. Поехал за опытом к Яхимовичу в колхоз «Родина» Дрогичинского района. Посмотрел, прикинул, а вернувшись, поставил вопрос об осушении на правлении колхоза.

— Трава не хочет расти, а Волосюк пшеницу надумал сеять…— говорили одни.

— Хлебнем горя с таким председателем,— осуждающе качали головами другие.— По миру пустит…

Но уже тогда проявилась в Волосюке отменная черта: умение зажечь людей, доказать, казалось бы, невозможное. Спорили долго. Страсти накалились до предела, когда подсчитали, во что осушение обойдется колхозу: половина стоимости всех работ ложилась на плечи хозяйства. А она, эта половина, оборачивалась миллионом.

— Смотри, председатель, без штанов можно остаться,— предостерег инженер, которого вызвали для изыскательных работ.

И все же Волосюк не отступил, настоял на своем.

А потом было урочище Линково, где на пробу засеяли пшеницей пятьдесят гектаров осушенных земель. Колхозники ждали весны с нетерпением.

И она пришла, эта весна. Прикатила на поля весенним паводком. Утром в контору прибежал со слезами на глазах Феодосий Ворон:

— Слышь, мужики, поплыла наша пшеничка в речку.

Высыпали все за деревню. И действительно, как и в былые годы, там плескалось море. Но на другой день тот же Ворон, смеясь, сообщил другую весть:

— Нет воды, по каналам ушла.

Убирали пшеницу тремя комбайнами. Зерном засыпали все амбары. Впервые стали выдавать его на трудодни. Колхозники, пересыпая в ладонях отборные зерна, качали головами: вот это да!

Мы стояли на берегу новой Тростянки, присмиревшей, притихшей. Многочисленные пернатые покинули обжитые места, нашли себе новое пристанище.

Да вот еще убери старый хлам от скирд,— говорил Волосюк бригадиру.— Отдай людям, если сам не можешь в дело пустить.

— Давал, не берут,— вздыхал Савчук.

— Тогда используй на подстилку.

В контору возвращались под вечер уставшие, но довольные. По дороге Волосюк повел рассказ о житье-бытье. О себе сказал коротко:

— В колхоз пришел в 1958-м. Почему, думаешь? Потянуло на землю? Нет. Работа старшего уполномоченного ОБХСС райотдела милиции устраивала. А вот пришлось написать заявление. Партия приказала. Сосватали сюда. С чего пришлось начинать? С людей. Двери кабинета не закрывались от них. Шли с одним: «Председатель, дай денег».

— Ну и давал?

— Всяко бывало. Одним давал, другим отказывал. Когда поднял животноводство, больше давал, чем отказывал. Появились деньги.

Вот, пожалуй, и все, что мне удалось узнать от него. Оживился Федор Константинович только в конторе правления. В новый кабинет даже не заглянул. Завернул в старый, где уже успели разместиться специалисты. Присел на сейф возле стола зоотехника Веры Семенюк и по привычке приготовился слушать колхозные новости.

— У Ивана Бартышука корова пала,— сказала Вера. — Недавно приходил. Дети без молока остались.

— Молока надо выписать в колхозе, а в отношении коровы на правлении решить. Думаю, что люди будут не против, если телкой поможем. Дальше.

— Заходил еще Николай Кононович. Хата у него валится. Спрашивал, нельзя ли переселиться в новый дом, который недавно сдали строители.

— Так вопрос с ним уже решили. Пусть переходит. Чего он тянет? Все?

— Все.

Волосюк поднялся и пошел в свой кабинет. В обширной, еще необжитой комнате было тихо. Федор Константинович сел за свой стол и прямо на глазах изменился: передо мной сидел усталый человек.

— Видно, придется лечь,— горько усмехнулся он. Врачи кладут в больницу. Раны мучают. А мне лучшее лекарство — наш воздух. Два дня пролежал весь изболелся. Думал, что-нибудь не так. Сами знаете — посевная. Оказывается, «она вертится» и без меня.

Уже позже, когда я ознакомился с работой специалистов, не раз побывал в колхозе и поговорил с людьми, до меня дошел глубокий смысл последних слов Волосюка. В том, что «она вертится», когда нет Волосюка в правлении, пожалуй, в этом и успех его как руководителя. Специалисты в хозяйстве молодые. Одна Вера Семенюк, колхозный зоотехник, начинала вместе с ним. Остальные недавние студенты. И задора, и знаний у них хватает. И талант его, как руководителя, в умении распознать в человеке способности к чему-то и суметь сделать так, чтобы они, эти способности, развивались, чтобы человек не просто работал, а полюбил свою профессию. Задача — помочь ему найти изюминку в своем деле.

В свое время, когда создавалась племенная ферма, тому же Водостоку приходилось закрывать глаза на многое из того, что делала молодой зоотехник. Не шло оно ни в какие инструкции. Но Федор Константинович верил специалисту. Когда критиковали за перерасход Молока на выпойку телят, он молчал, памятуя, что на одном молоко — заменителе высокоудойной коровы не вырастишь. Потом колхоз продавал породистых телочек тем же, кто его критиковал, и получал ежегодно десятки тысяч рублей чистого дохода только за породистость скота.

И вот спустя десяток лет мне снова довелось сидеть в том же кабинете. Волосюк был необычайно оживленным. Вооружившись карандашом и листом бумаги, он доказывал заезжему инженеру, почему выгоднее хозяйству продавать скот весом свыше 400 килограммов, а не 280, как делают другие.

— Арифметика простая,— говорил он,— При весе бычка в

280 килограммов килограмм живого веса стоит в полтора раза дешевле, чем в 400. Платят ведь не только за количество, но и за качество продукции.

Помолчал, улыбнулся:

— Вчера на бюро райкома спрашиваю одного председателя: «Почему не выполняешь по мясу план?» «Негде скот размещать»,— отвечает. «А сколько держишь на откорме?» — «500 голов».— «А каким весом сдаешь?» — «280 килограммов»,— «А ты держи, говорю, 250 да откармливай до 450 килограммов. Пусть у тебя ското — место за два работает». Ухмыляется. А ведь плакать надо. Не умеют еще наши председатели считать. Подавай ему комплекс. А ведь у самого гроша свободного нет в кассе. Все норовит в государственный карман залезть. А карман хоть и государственный, да не бездонный.

Волосюк в сердцах отбросил карандаш, вздохнул:

— Сами много строим, но за свои наличные. Машинный двор нынче ввели в строй — триста тысяч отдали. Жилые дома строим, клуб, зерносклады, котельную на весь поселок отгрохали. И, чтобы не соврать, тысяч триста еще в загашнике осталось…

Волосюк весел — сыплет шутками-прибаутками. Прошли то времена, когда по ночам думал-гадал, где взять сотню-другую, чтобы выкупить горючее на посевную. (На воде не поедешь.) Теперь гектар служит исправно. В первом году десятой пятилетки собрали на круг по 32 центнера зерновых, 191 — картофеля, 211 центнеров сахарной свеклы, надоили от коровы по 3208 килограммов молока. В хозяйстве каждое ското-место работает с полной нагрузкой: 432 килограмма — средний сдаточный вес животных.

Один бычок, сданный на мясокомбинат, оборачивается тысячью рублями. А реализовано их более пятисот. И на будущий год есть задел. И поголовье, и корма. Хочешь иметь молоко и привесы — будь с фуражом. Без него ни того ни другого не получишь. Волосюк спокоен. У него башня с сенажом из сеяных трав, а во второй — монокорм. Тростянка, где в первые годы сеяли пшеницу, теперь исправно дает два укоса сена. Золотое дно ведь тоже не бездонно.

Что и говорить, изменилась отцовская землица. Почувствовав настоящего хозяина, раскрыла свои богатства, щедро платит хлеборобу за пот и умение, за заботу о ней.

Федор Волосюк в десять лет научился пахать. Двадцати ушел в партизаны. Те дни запали в память навечно. Нет-нет да и напомнят былое раны тупой ноющей болью не только в теле, но и в сердце.

Когда пришли фашисты, не мог он мириться, чтобы родную землю, политую его потом, топтал враг, чтобы хлеб, выращенный его руками, ел пришелец. Вместе со сверстниками Алексеем Деменчуком, Александром Андреюком, Василием Аржановичем темными ночами резал связь, поджигал помещичьи усадьбы, а днем, как ни в чем не бывало, выезжал на работу в поле. Но нашелся среди сельчан предатель — выдал. Приехали за ним в полночь. С грохотом рухнула дверь, вышибленная прикладами. В ужасе запричитала мать:

— Ох, людочки, что же вы делаете? Не губите детей! Помоги, пан, ты ведь знаешь нас.

— Постонешь и стихнешь,— ответил тот, к кому обращалась мать.

Его голос хорошо запомнил Федор. Потом послышались, звон выбиваемого стекла, выстрелы. Федор был в другой комнате и не видел, как, разметав фашистов, его брат Алексей выпрыгнул в окно. Тогда он подумал, что брату конец. Метнулся к окну — за ним двое с автоматами. А рядом еще двое. «Обложили»,— мелькнуло в голове, и он застыл, безучастный ко всему. Когда ворвались в комнату, он не сопротивлялся. И только тогда, когда выводили во двор на мороз босиком, полуголого, вдруг нашло: помирать, так с музыкой. Рывком повернулся, выхватил из рук фашиста автомат и так ударил по голове, что тот трупом лег, остальные растерялись, а пока приходили в себя от происшедшего, сиганул в дверь. Фашист, стоявший у порога, увидев его, озверевшего, полуголого, попятился, споткнулся о колоду и повалился. Удар прикладом — и винтовка врага в руках Федора. Быстрее в лес, к своим! И тут пришли в себя те, кто остался в доме. Застучали автоматы. Обожгло плечо, тугим кнутом стегануло по спине. Но все-таки он ушел. Три месяца провалялся, пока зажили раны, а потом пришел в отряд имени Фрунзе, стал стрелком.

— В рубашке родился, Федя,— шутили партизаны.

Может быть, и так. Обошла его смерть и во второй раз, когда бежал с пулеметом в атаку под Варшавой. У самых ног разорвалась граната, живого места не осталось на теле. А отлежался, выжил…

Словом, в жизни было всякое.

Но все, что можно было бы рассказать о подробностях его биографии и чертах характера, в данном случае отступает на задний план. А на первое, естественно, выходит главное дело всей его жизни, переплетенной с жизнью сельчан,— земля отцов, дающая жизнь и счастье всему живому.

А. АДАМОВИЧ